Бог - не ангел. Он просто такой, как он есть.
Так начинают. Года в два
От мамки рвутся в тьму мелодий,
Щебечут, свищут, — а слова
Являются о третьем годе.

Так начинают понимать.
И в шуме пущенной турбины
Мерещится, что мать — не мать
Что ты — не ты, что дом — чужбина.

Что делать страшной красоте
Присевшей на скамью сирени,
Когда и впрямь не красть детей?
Так возникают подозренья.

Так зреют страхи. Как он даст
Звезде превысить досяганье,
Когда он — Фауст, когда — фантаст?
Так начинаются цыгане.

Так открываются, паря
Поверх плетней, где быть домам бы,
Внезапные, как вздох, моря.
Так будут начинаться ямбы.

Так ночи летние, ничком
Упав в овсы с мольбой: исполнься,
Грозят заре твоим зрачком,
Так затевают ссоры с солнцем.

Так начинают жить стихом.
Она читает залу Пастернака.
Ей 32, она худая и высокая, на ней чёрные брюки, чёрная недозастёгнутая рубашка, чёрный галстук и чёрная шляпа. Она сидит на стуле, развернув его спинкой вперёд. Люди перед ней едят. Слышат ли они её, слушают ли? Вряд ли. До их сознания добираются разве что отдельные строчки и слова.
Это – всё, чем она живёт. Два-три часа в день шесть дней в неделю она читает стихи в прокуренном и тём-ном кафе на углу Невского и Малой Морской. Большего ей не надо.
На её лице нет ни грамма макияжа. Было время, когда она старалась выглядеть жутковато: огромные синяки под глазами, усталый взгляд, бледное лицо, красные глаза… Но те времена прошли, и теперь ей просто наплевать. Созданный ею имидж – костюм, похожий на мужской на ней, бесцветной и лицом, и волосами, и руками – полностью её устраивает. Весь цвет, вся жизнь – в её голосе, которым она читает стихи…

Какой-то странный
Чертитель
___чертёжник
______расчерчиватель
Чертит нашу жизнь
Длинными
___короткими
______кривыми
_________прямыми
Так, что мы уже не бываем
Седыми
Когда умираем
Так. что мы уже не бываем
Детьми
___младенцами
______новорожденными
Когда рождаемся
В этот странный
_________серый
____________цветной
_______________непонятный
Мир.
А чертитель
___чертёжник
______расчерчиватель
Всё проводит линии
Косые
___прямые
______кривые
_________цветные
от него - ко мне
От меня - к нему
А нас он не соединил
Потому что нас
Уже объединяет
Пространство белого
_______________холодного
__________________чистого
Листа жизни
На котором изначально
Только мы двое.
А потом писатель
__________писчик
_____________расписыватель
пишет другие имена
Не нужные тебе
_____________мне
________________ему
___________________им
И чертитель
___чертёжник
______расчерчиватель
Ведёт свои линии
От неё к нему
От него к ней
И всё мимо нас
________мимо нас
___________мимо нас
Соединяя именно
Тебя со мной
___меня с тобой
______тебя со мной
_________меня с тобой
Странный чертитель
____________чертёжник
_______________расчерчиватель
Странный писатель
____________писчик
_______________расписыватель
Странные они
___странные они
______странные они
Соединённые разъединённостью
мы.
Она читает свои стихи. Вряд ли кого-то здесь интересует автор.
И вот – входит он. Высокий светлокожий коротко стриженый блондин с серыми глазами. Приветственно махнув рукой в сторону барной стойки, он садится за рояль на сцене, рядом с ней. Его длинные тонкие пальцы начинают извлекать из инструмента звуки, кажущиеся ей божественными по своей гармонии.
Ей всегда нравилось следить за его тонкими пальцами с широкими костяшками, быстро и легко переме-щающимися по клавиатуре…
Ему 30, дома ждёт семья – жена и двое детей. И он опять пришёл на час раньше, чтобы быть рядом с ней. Она иногда задерживается для этого – пьёт кофе в зале. Но за всё время такой совместной работы они не ска-зали друг другу ни слова. Если не считать стихов, которые она читает. Если не считать музыки, которую он играет. Они даже почти не встречаются взглядами.
Она читает, а он ей аккомпанирует.

Двадцать первый стишок про Дзе, цокнет литературовед.
Он опять что-то учудил, этот парень, да?
Расстегнул пальто, бросил сумку, сказал: "Привет,
Я опять тот самый, кого ты будешь любить всегда"?..


Что изменится, бэйб? Мне исполнилось двадцать два,
Ты оброс и постригся несколько раз подряд,
Все шевелишь, как угли, во мне чернеющие слова,
И они горят.


Что изменится, бэйб? За тобой происходит тьма;
Ты граница света, последний его предел.
Главное, чтоб был микрофон отстроен, спина пряма,
Чтобы я читала, а ты на меня глядел.
Что изменится, бэйб? Ты красивый, как жизнь сама -
У меня никогда не будет важнее дел.

Мне исполнится тридцать два или сорок два,
Есть уверенность, что виновником торжества
Ты пребудешь впредь;
Это замкнутый цикл: тебе во мне шевелить слова,
Им гореть, а тебе на огонь смотреть.
Подло было бы бросить все или умереть,
Пока я, например, жива.
Она читает Верочку Полозкову и вспоминает, как он впервые оказался здесь. Вошёл именно на этих стихах. В тёмном зале, вошедшего со света – она не сразу узнала его. Да и с момента последней встречи прошло, кажется, лет десять… Он её тоже не сразу узнал.
Справился у подвернувшейся официантки, как поговорить с менеджером, и подошёл к сцене. Дочитывала она, глядя ему в глаза. После этого всё было ясно без всяких слов, как и всегда было у них.
Он дождался менеджера, и после двухминутного разговора сел за рояль и начал ей аккомпанировать. Он всегда чувствовал её голос, развитие стиха – всё равно, впервые он слышал этот стих или нет.

Каждый выбирает для себя
женщину, религию, дорогу.
Дьяволу служить или пророку -
каждый выбирает для себя.
Каждый выбирает по себе
слово для любви и для молитвы.
Шпагу для дуэли, меч для битвы
каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает по себе.
Щит и латы, посох и заплаты,
меру окончательной расплаты
каждый выбирает по себе.
Каждый выбирает для себя.
Выбираю тоже - как умею.
Ни к кому претензий не имею.
Каждый выбирает для себя.
Она читает Левитанского.
Она пытается понять, почему их жизни сложились именно так. Если это не судьба, то зачем они встретились тогда, в ранней молодости, на несколько часов? Чтобы эти часы и стали единственной живой их жизнью, - думает она. Ей не хочется верить, что они разменяли своё счастье на минуты забвения.
Она знает, что он не любит жену. Он рядом лишь из-за детей: «у ребёнка должен быть отец», - сказал он ей когда-то. Да, у ребёнка должен быть отец. И она вовсе не против.
У ребёнка должен быть отец, - вот причина того, что она живёт в однокомнатной серой квартирке в одном из окраинных районов и почти никогда не зажигает свет. Это причина того, что её дома не ждут ни муж, ни дети. И она не ждёт никого. Потому что единственный возможный отец её детей – тот, кто сидит сейчас за роялем и перебирает желтоватые клавиши слоновой кости тонкими длинными пальцами.
Когда-то у неё были мужчины. В те времена она ещё пыталась хорошо выглядеть, красиво одеваться, кра-ситься. Но в какой-то момент ей всё это надоело. Надоело раздавать себя, пытаясь забыть несколько часов живой жизни. Забыть не удавалось, а боль усиливалась . забыть никогда не удастся, потому что это была вся её жизнь.
Так она поняла, что лучше быть одной, чем с кем-то кроме того человека за роялем…

ранние сумерки, выдержка 100, смирение 5.6,
за туманом и за запахом горького миндаля
через кровь, пот, пьянство, гортанобесие,
сияние тварное, сияние сортировочное —

всё проходит, и я как бы лающая
на всё проходящее маленькая собачка.
я лилия, поставленная в коньяк.
проигравший сегодня покупает себе выпивку.

по сверхплоскому телевизору лица моего vis-a-vis
идёт какая-то червячная передача.
знаешь что, дорогой, давай просто съешь своё сердце,
скажи пожалуйста, я что, сейчас с зеркалом разговариваю
Она читает Олега Пащенко. Вспоминает, как они познакомились. Как случайно оказались рядом, как она разглядывала его краем глаза, краем внутреннего взгляда, с ног до головы, снаружи до изнанки… И он, он ведь вовсе не собирался знакомиться. Совсем не он, - кто-то другой – произнёс тогда: «Девушка, можно с Вами познакомиться?»
Совершенно невозможными кажутся теперь те несколько часов, что они провели вместе. Разговор о музыке, книгах, истории, традициях… Совпадающие взгляды, попытки найти истину там, где её никогда не было и быть не может.
Внутри неё возникает то ощущение, которое было больше десяти лет назад, - когда она замолчала, и думала, почти отвернувшись от него: поцелуй меня. И он замолчал, и думал, что вовсе не хочет её целовать. И как хорошо было молчать вдвоём об одном, как они молча спорили, как его что-то толкнуло всё же к ней…
И как после этой ночи, этих нескольких часов уже никогда не нужны были слова. Не нужны были, даже что-бы думать ими…
А потом – всё распалось на кусочки, они не смогли больше встретиться, и каждый перестал верить в то, что всё это действительно было. А теперь почему-то верится. Верится, как никогда. Верится, когда она пьёт за столиком пятую двойную порцию капуччино, а он играет десятую вариацию своей же мелодии. Верится, наконец-то.

Как снег прекрасная Офелия! О фея!
Ты умерла, дитя! Поток тебя умчал!
Затем что ветра вздох, с норвежских гор повеяв,
Тебе про терпкую свободу нашептал;

Затем что занесло то ветра дуновенье
Какой-то странный гул в твой разум и мечты,
И сердце слушало ночной Природы пенье
Средь шорохов листвы и вздохов темноты;

Затем что голоса морей разбили властно
Грудь детскую твою, чей стон был слишком тих;
Затем что кавалер, безумный и прекрасный,
Пришел апрельским днем и сел у ног твоих.

Свобода! Взлет! Любовь! Мечты безумны были!
И ты от их огня растаяла, как снег:
Виденья странные рассудок твой сгубили,
Вид Бесконечности взор погасил навек.
Она читает Артюра Рембо.
В воскресенье, её единственный выходной, она всё равно приходит сюда. Хоть на полчаса, хоть на чашку эспрессо. Бродит по городу, и неизбежно любые маршруты приводят в это заведение.
Она слушает, как он играет, смотрит на прохожих за окном, следит за его быстрыми тонкими бледными пальцами… Иногда пишет. Иногда пишет после этого ночью дома.
Подолгу держит чашку с кофе в руках, наслаждаясь его вкусом и теплом. Ей всегда нравились большие чашки кофе.
Иногда к трём-четырём чашкам кофе она заказывает кусок шоколадного торта. И это – верный знак, что си-деть она будет не меньше двух часов.
Она осознаёт теперь только одно. Она осознаёт, что должна быть рядом с человеком, что играет для неё. Даже когда это невозможно. Даже когда этого не видно. Даже так, как сейчас. Даже так.
Единый раз вскипает пеной
И рассыпается волна.
Не может сердце жить изменой,
Измены нет: любовь - одна.

Мы негодуем иль играем,
Иль лжем - но в сердце тишина.
Мы никогда не изменяем:
Душа одна - любовь одна.

Однообразно и пустынно,
Однообразием сильна,
Проходит жизнь... И в жизни длинной
Любовь одна, всегда одна.

Лишь в неизменном - бесконечность,
Лишь в постоянном - глубина.
И дальше путь, и ближе вечность,
И всё ясней: любовь одна.

Любви мы платим нашей кровью,
Но верная душа - верна,
И любим мы одной любовью...
Любовь одна, как смерть одна.

Она читает Гиппиус.